***

Ванная служит мне здесь прихожей.
Вплавь - на маяк своего халата.
Солнцем выжжен до мертвой кожи
узких улиц в глазах Пилата.
Кофе свой все никак не выпью.
Вмиг давленье балкон качнуло...
На махровой тунике сыпью -
капли... дружеский взгляд Катулла...

Лучше жить в столице, где небо в вырез
между зданий прячет тугие груди.
И любой красавец, которой вылез
из навозной кучи,- паяет, лyдит
и не слепнет от вспышек чужого гнева,
и от гроз не глохнет в начале мая,
но следит, как я на балконе слева
пью свой кофе, изредка проливая.

          ***

Светает. И, как по бескрайней земле,
один в невесомой машине
я еду, и время стоит на нуле,
и нет остановок в пустыне.

И радуга легкая - арочный мост,
возникший без дождика, в шутку,
ныряет за гору, кусая свой хвост,
смыкаясь в кольцо на минутку.

... По малому кругу, (крути не крути),
впадая то в старость, то в ересь,
я еду, и нет остановок в пути.
И в этом есть, видимо, прелесть.

          ***

Проступит в очертаньях улиц - Киев,
добавишь резкость - Иерусалим.
Но люди, (или кажется), другие,
и улицы, прописанные им.

В запутанных годами отношеньях
блеснет колючей змейкою сюжет
однажды пережитого крушенья
и бегства на искусственный, но свет,

из снов, кошмаров, где болеют дети,
из страха, что не сон... - По одному
нас не приветит город на рассвете,
а выбросит за белую корму.

И все исчезнет плавно по теченью,
террасами опустится на дно.
Не deja-vu, а просто совпаденье
еще одно, еще одно, одно...

          ***

Над Старым городом луна.
Игрою фонарей и мрака,
тень опрометчиво длинна
и нет на ней стыда и страха.

И колется мечеть вдали...
И мне бы надо в синагогу.
И время от скупой земли
испариной восходит к Богу.

И кружит полная луна,
и все молчит в неверном свете...
Исчезнет из виду она
и вытечет на двор мечети.

          КИНО

Потея смесью виски и текилы,
с подружкой заплывая за буек.
Горю под сорок! И в мозгу: "убили!" -
стучит висок и щелкает боек.

Гуляют страхи в комнате убогой,
и остается: ждать, стоять, лежать.
И на малышке этой длинноногой
не далеко я мог бы убежать;
по улицам ее златоволосым,
по завихреньям воздуха в крови,
по синякам, царапинам, засосам -
не убежишь! - Вот с этим и живи!

...Песочком заметет постель, и рана
кровоточит, как будто кто отпил...
И вентилятор, с тупостью барана,
по телу золотую гонит пыль.

          ***

Мои герои, как я, - болтливы.
Пиная листья, гуляют в парке.
Деревья тощи, немного кривы,
в них свет теряется яркий-яркий.


А листья утром слетели с петель,
манят удобством прилечь и цветом.
И осень, если кто не заметил,
слегка прикинулась поздним летом.

Текучесть мысли - дождя похлеще,
но уступает по смыслу - водке,
соединяющей четко вещи
в хaосе, точно героев в лодке.

          ***

Отсутствие цели послужит цели -
впасть в меланхолию на досуге.
И дрейфовать на чужой постели,
точно на льдине. - Ау, подруги!
Духов призвать, подающих кофе,
не испугав их помятой рожей...
Видит ли Господи в перископе:
город, квартиру, диван в прихожей?!

Отсутствие темы послужит теме -
воспоминаньем, цветной открыткой,
формой словесной бессилья в теле
по возвращеньи, и прежней пыткой.
А как бы здорово было плавать,
плевать на время, что "грубо, зримо..."
С улыбкой бодрой на три октавы -
кричать: "Земля!" - проплывая мимо.

          ***

Осень. - У ветра отвис живот.
Я надуваюсь как шар, как парус.
Варится медленно дней компот.
Пить его с тенью своей на пaру.

Детство - жестокая сердца грань:
"идиш" дразнящий и свет в субботу.
Бабушка зыбкая как герань. -
Раздражающая забота.

Где ошибка, пропущенный эпизод,
мучающий при любом вопросе?
Ливнем градусник разорвет.
И поскачет, рассыплется осень.

Прахом ее надышусь - наркоман -
плавленым воздухом серо-синим...
О кресло споткнувшись или диван,
пойду по квартире через пустыни.

          ***

"Когда пытаюсь произнести: "Боже правый!"
Получается: "Здравствуй, свет мой, любезная Аграфена!"
Д.П.

Сыграй нам "К Элизе", да хоть на губе,
станцуем под музыку эту.
Незваные гости бледнеют. К тебе
бегут по цветному паркету.

Свет мой, Аграфена, плесни же воды,
налей из графинчика водки
за грешную жизнь, за пустые труды,
за свыше волшебные нотки.

И как, почему выбирают меня
из тысяч подобных созданий
игрой привередливой ночи и дня
и светлой волною рыданий.

          ***

Призраки прошлого на заданьи:
бросят цитату, но чья, откуда?!
Темных словечек я съел два пуда,
чем бы их вытравить из сознанья!

Правила вспомнить ночного боя...
Чувства, как лучший прибор ночного...
Всмотришься, чтобы увидеть бога...
Только и видишь: как мы с тобою...

          ***

Я не могу найти детали,
не дождь и солнце в чистой дали,
не пальму пыльную в кристалле,
и море по горизонтали,

а чашку битую с ресницей,
окно, с хромающей синицей,
смех над Кирилловской больницей*
и локоть сломаный со спицей.

Родное небо дарит слезы -
на взгляд в себя, отрывок прозы,
глоток волнующий... Стрекозы
звенят, прозрачен мир - не слезы

играют на ресницах - море
цветет. Дрожат слова в расстворе.
Я в мир пришел - и с ним я в споре.
Все повторяется по Торе...

_______________
* Психбольница в Киеве


          AMORE-МОРЕ

Теплые воды меня омывают забытого океана.
Гладят на пару с ветром по золотым лопаткам.
След от худого тела затягивается как рана.
Волны шипят к песочным прижавшись складкам.

Бисером кислорода - чувства со дна всплывают.
Тонкой прозрачной нитью жизнь обозначив сходу.
Стало на миг телесным, что никогда не бывает:
ожило, полетало, село на звонкую воду...

Смотрит на воду, вверх - на облаков палатку,
пик, где белый флажок от смеха трясет щеками.
И ветер золу сгребает на золотую лопатку.
И синие волны бегут на берег с высунутыми языками...

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

          *

Не в полноводном Днепре, а в сухом Иордане
я простою - по колено, по пояс, по шею
в илистом дне, накрываясь волною страданий,
тазиком медным столетий, и - окаменею.

Кто призовeт меня, с тем и начну переписку,
током реки заряжаясь и кровью заката.
Кто там горит и кричит из куста тамариска...
Яблоко солнца завернуто в серую вату.

Серые в яблоках скачут, несутся по склонам,
не захлебнувшись рекой, - задохнувшись песками.
Сколько часов бог рассыпал по нашим ладоням,
сколько просыпалось мимо и стало векaми.

          *

Я над рекой, как памятник, стою!
И мог бы над любой рекою мира,
шлифуя солнцем медную струю,
не слыша плеск, с улыбкою сатира, -

в сиянии момента и реки,
катящей города - волной, и страны...
Мы встретимся на Эльбе в час тоски,
соединив оружие и раны.

Мы встретимся, отображаясь там,
в Днепре широкоскулом и косматом,
как памятник годам или местам,
вошедшим в кровь, разлитую закатом.

          ***

Не помню, чтобы пьянствовал вчера...
И подскользнешься на огнях разлитых,
на темноте, замерзшей до утра,
на слове ледяном и стеклах битых,
на жизни остановленной, смоле,
граненной горлом, горькими слезами.
Обрывки сна запишешь на стекле
и вдребезги его - нельзя словами...

И только ветер роется в норе,
мелодию ища из Паваротти.
Ночь канифолит ветер во дворе,
кует больное горло подворотен.

          ***

Я для тебя свяжу снежок,
пущу ледовую слезу.
Пусть не увязнет сапожок,
пока я за двоих везу.

Еще не снег, холодный дождь
крадется по стволам за мной
по гривам лиственным, их дрожь
затылком чувствую, спиной.

Не дождь, а морось, страсти бег
по веткам высохшим от слез.
А я вяжу колючий снег
для вьющихся твоих волос.

          ***

Сяду на край кровати - на ветку птица!
Выслушаю слова, не повысив голос.
Строчка в мозгу, как волос во рту. И в лицах
изобразил, как выплюнул бы я волос.

Гибнут слова, их тысячи в каждой боли.
Та, что на голос внутренний обернулась,
выйти не в силах из соляной неволи,
шепчет сквозь слезы: "Господи, я вернулась!.."

          ***

Так уснем - в объятиях друг друга,
щекоча ресницами во сне.
Хлопает пощечиной фрамуга -
безразличной каменной стене.

Ветер крoшит пряник черепицы,
и по крыше ездит порожняк.
Птицы улетают и не птицы,
подан сверху им похожий знак,

требующий жертвы. Слышишь, трубы...
Твой ли бог, но слушаться изволь...
И текут расплавленные губы,
и блестит расплавленная соль.

          ***

Не важно о чем, между строк - о любви и печали,
о жизни смешной, не имеющей смысла вначале,
о смерти, смотрящей как-будто в небесные дали,
куда мы должны бы попасть, но еще не попали.

То вязью по стенам, то надписью дикорастущей,
горящим кустом продиктованы, дымною кущей.
И ветром, что с моря, осколками легкого бриза
нашептаны. И по бумаге из хлопка и риса

плывут, как по Нилу и Лете дитя в колыбели,
смотря неизвестно куда, (что же там, в самом деле),
в небесные дали, возможно, в небесные дали,
где море любви омывает песчинку печали.